Что такое национализм? С моей точки зрения, это имен­но то состояние, когда нечто хорошее превращается в неч­то плохое. Например, когда употребление становится зло­употреблением, индивидуализм становится эгоизмом, соб­ственность для личного потребления становится монопо­лией, свобода — распущенностью или тиранией. Одним словом, это состояние, когда перейдена граница, допуще­на чрезмерность. Именно таким состоянием вырождения является национализм.

Национальность является общей характеристикой кол­лектива людей данной местности, вызывающей ощущение уюта и домашности, — такие чувства, каких эти люди не испытывают по отношению к чужакам. Если, однако, из этой дифференциации возникают надменность, вражда, чув­ство превосходства, презрение к чужакам, тогда национа­лизм превращается в отрицательное, антисоциальное чув­ство. Это вырождение естественного и вполне социального чувства, чувства солидарности в пределах данной мест­ности, без сомнения имеет очень старые и глубокие корни во всех многочисленных причинах, разделяющих людей. Но прогресс означает уничтожение этих причин и исчез­новение всех форм вражды среди людей. Национализм также представляет собой, можно сказать, профессиональ­ную болезнь авторитарного и социального общества и исчезнет, когда общество станет свободным и социальным.
Так как анархизм больше, чем какая-нибудь другая со­циальная теория, стремится привести к этой смене рабства свободой, монополии — солидарностью, то естественно, что замена национальной исключительности братством всех людей является одной из многих перемен, необходимых для освобождения человечества. Все эти перемены связаны и переплетены между собой в том понимании пол­ного (интегрального) социализма, который в настоящее время представлен только анархизмом. Нам необходимо работать по всей линии прогресса, ибо социальная органи­зация, претерпев лишь одну или несколько таких перемен, оказывается неспособной двигаться дальше, как это все мы знаем по опыту. Одни лишь социальные перемены, как в России, без свободы, политические перемены без справед­ливости, национальное освобождение без солидарности людей, все это и еще другое оставляет много важной рабо­ты не сделанною и не являются подлинным шагом вперед. Только анархизм остался свободным от этой односторон­ности и неполноты. Его роль в социалистическом развитии неизбежно принимает более широкие размеры по мере того, как неполные формы социализма остаются позади. Необходимо, поэтому, чтобы у нас были ясные представ­ления о всех вопросах, извращенных или затемненных под влиянием энтузиазма, споров, эгоизма, фанатизма и т.д. Одним из таких вопросов является национализм, в послед­ние 30 лет встающий перед обществом во многих и разно­образных формах.
Исторически, в течение 10 или 12 тысяч лет, на протяже­нии которых можно установить связь в деятельности части человеческого рода, и в течение 2.500 лет этого периода, по отношению к которому имеется больше фактических материалов, а особенно за последние несколько сот лет, — мы видим много рас и наций, вступающих в поле зрения истории. Почти все они изменяются, сливаются с другими, разрушаются или вовсе исчезают, спустя несколько вре­мени. Едва ли хоть одна из существующих европейских народностей может как следует доказать свое происхож­дение от какой-нибудь нации, существовавшей во време­на расцвета древнего Египта, Греции или Рима. До этого исторического периода лежит неопределенно длинный пе­риод, когда человечество рождалось и развивалось. В те­чение этого периода возникали первоначальные деления племен, разбросанных на пространствах, отличавшихся различными свойствами и климатом. Позднее, путем раз­нообразных слияний и смешений, путем исчезновения бо­лее слабых промежуточных типов, образовались более ши­рокие единицы, народы. Одни из них стали оседлыми, дру­гие остались бродячими и пребывали в таком состоянии в течение периодов неизвестной продолжительности, прежде чем история, предшествуемая безымянным доисторическим периодом, оказалась в состоянии дать народам имена. Все это чрезвычайно походит на растление и дифференциацию некоторых родов животных, со всеми их местными типами и разновидностями.
Каждая из этих местных человеческих единиц развивала в себе более или менее специальные физические черты, местный язык, обычаи, религиозные взгляды, политические учреждения, формы собственности, законы против нару­шителей и т.д., а также специальные местные способности к продуктивному труду, к нападению и защите, запас тра­диций, общие симпатии и антипатии по отношению к со­седним единицам, особенно там, где возникали связи между семьями, где речь шла о престиже руководящих родов и о священных связях, установленных жрецами. Все это созда­вало национальность внутри малых единиц — идеал номи­нального родства и товарищества местных народностей. Это чувство, иногда дремавшее, но всегда бывшее налицо, иногда заглушает всякое иное чувство, делает народ не­доступным рассуждениям и готовым на все для защиты того, что он считает правом и интересом своей нации, подобно тому, как люди часто приносят в жертву все для защиты семейных интересов, когда солидарность берет верх над разумом и убеждением.
Всевозможные страсти неизбежно оказывают свое дей­ствие в подобных проявлениях чувства, усиливаясь под влиянием семейных или национальных интересов, как и при всяких действиях, подсказанных интересом. А за пра­вами национальности следуют ее требования, ее претензии и, где возможно, ее завоевания. В таких вопросах нет пре­дела, и подобно тому, как употребление превращается в злоупотребление, так и претензии превращаются в несправедливые захваты. Старая пословица говорит: "Прав я или не прав, а это моя страна". В этой поговорке пол­ностью сказывается не рассуждение, а настроение, возни­кающее из слепой страсти.
Чего здесь не хватает, так это знания или сознания: сознания, достаточно сильного для того, чтобы отверг­нуть солидарность с несправедливым деянием, а зачастую и преступлением, и знания, которое показало бы границы между тем, что правильно и справедливо, и тем, что не является таковым. Мы знаем, что является такими грани­цами в физических и технических вопросах, мы знаем, что является ядом для здоровья или что оказывается пределом устойчивости для данных материалов, но во многих других вопросах мы во власти страстей или неумения отличать добро от зла, что нам диктуют страсть и интерес.
Национальность, невинное и желательное накопление столь многих хороших вещей, позволяющих нам чувство­вать себя дома в данной местности или территории, в то же время способна причинить бесконечный вред. Нацио­нальность может быть фактором социальным или анти­социальным, в зависимости от того, ограничивается ли она пользованием, или же употребление вещей переходит в злоупотребление ими. Национальность была и остается предметом безжалостного использования и злоупотребле­ния на протяжении всей истории. Ею пользуются для целей братоубийства. Сильные нации поглощают и разо­ряют или рассеивают малые нации. Некоторые нации ока­зались всепожирающими и ненасытными. Азиатские монар­хии, Египет, деспоты Крита, Македония Александра, рес­публиканский Рим и Рим цезарей, интеллектуально под­чинившие себе народы, позднее — папский Рим, о котором мечтал Мадзини, а теперь — Рим империалистического фашизма наших дней, потом Испания времени кастиль­ских завоевателей и американских конквистадоров, Англия времен нормандского завоевания и вплоть до нынешней империи, Франция Людовика XIV и Наполеона I, царская Россия, Византия и Константинополь, Германия средне­вековых императоров, Америка наших дней — страны политического и экономического империализма и т.д. Вся эта мировая масса тирании выросла из национальностей, которые, благоприятствуемые обстоятельствами, проявили больше умения и беззастенчивости, чем все другие, и под­чинили других своему ярму.
Очевидно, таким образом, что национальность является сильнейшим фактором в процессе создания власти, ибо она ставит себе на службу всех людей и все ресурсы. Ни­какая прямая сила не могла бы это совершить, только добровольное подчинение призыву к патриотизму превра­щало на протяжении всей истории каждого человека в послушное орудие вождей своей страны и того, что они называли национальным интересом. Религия является дру­гим фактором, но так как религии стремятся распростра­ниться на все нации и при этом позднейшие кастовые рели­гии, буддизм, христианство и т.д. занимают место более ранних местных культов, то их развитие совершается в противоположном направлении по сравнению с национа­лизмом, который изолирует нации. Религии были бы даже гуманизирующим фактором, если бы они действительно придерживались этого принципа. Но когда дело доходит до войны, то мы все знаем, что местные культы немедленно возрождаются. "Бог" становится тогда на сторону каждой нации особо, помогает только ей и становится врагом ее врагов. Таким образом, религии никогда не умеряли мест­ных страстей, а, наоборот, возбуждали их. Кроме того, религии сами вели много войн за свое собственное преобла­дание, за преобладание христиан или язычников, католиков или протестантов и т.д.
Гигантские страны всегда распадались на части или подвергались разрушению, как разрушены будут и ныне существующие империи. Однако, они оставляют после се­бя части империи, радующиеся своему освобождению. Эти освободившиеся части страны неизбежно заражены таким же духом господства, стремятся и сами стать большими державами. Теперешняя конфигурация политической Европы — все еще результат распада императорского Рима, отделения востока от запада. Рима от Византии, отчуждения севера от юга, итальянцев — от тех, кого римляне называли варварами, т.е. всех северных народов, вражда жителей средней Европы внутри и вне старых римских границ, влияние римских манер и обычаев, Франция и Гер­мания, раздел внутри романских стран, где германское население, смешавшись с латинским и с первобытным на­селением, жило рядом с населением южных частей, где такой смешанности населения не было, но где возникла уже примесь африканских арабов. Я укажу здесь на Фран­цию, Италию, Испанию, где север и юг очень различаются такою смесью рас.
В других странах позднейшие сильные расы наложили свой отпечаток: норманны из Скандинавии, заняв части северной Франции, делали набеги на северную Германию и на все другие берега до самой Сицилии, а позднее со­вершили завоевание Англии.
Все эти царства стремились стать могущественными го­сударствами по образцу Рима, но так как они обязаны были своим возникновением военному завоеванию, то пол­ководцы захватили большую часть земель и сами стали феодальными властителями. Церковь приобрела много других территорий, принесенных ей в дар или завещанных ей. Города часто имели возможность, благодаря своей экономической силе, добиваться некоторой независимости от королей и, в общем, местные власти с успехом защищали себя от государства, но сами становились не менее их авторитарными и угнетающими.
Эта система могла бы существовать до тех пор, пока производство и потребление сохраняли местный характер. Тем не менее торговля и финансы стали развиваться, стали возникать торговые центры, и дифференцированная местная жизнь превращалась постепенно в препятствие по мере того, как промышленность специализировалась и продукты ее распространялись путем торговли на обширные терри­тории. Феодальные привилегии городов, рыночные моно­полии и т.д. препятствовали этому ходу развития. Неуст­ранимый ход общественного развития создал обширные экономические территории последних столетий. Современное государство казалось сначала освобождением от мест­ной мелкой тирании. Местным центрам мы обязаны раз­витием гражданской жизни, промышленности и науки, на­пример, Флоренции, Нюрнбергу, Генту, торговым центрам, как Вена и Венеция, университетским городам, где сосре­доточивалась научная жизнь, столицам, где все эти фак­торы сочетались с жизнью правительственных и придвор­ных центров, вроде Парижа и Лондона. Ясно, что все эти цветущие центры требовали обширных территорий, откуда они могли бы черпать свои силы и куда они могли бы сбывать свои продукты и свою культуру. Таким обра­зом,государства, какие мы знали до 1914 года, были соз­даны за время — от Карла Великого до века Карла V, а некоторые и позднее, соответственно с требованиями эко­номического прогресса, создавшего крупное и специализи­рованное производства.
Это развитие, включая расцвет науки, техники, граж­данской жизни и требования более значительной личной свободы, сделало возможной современную жизнь, интел­лектуально зародившуюся в XVI и XVII веках, очень мно­гим обязанную XVIII веку и приобретшую силу и признание путем борьбы со старыми привилегированными классами и революций в Нидерландах, Англии, Америке, Франции на протяжении трех веков.
XIX век, — когда подлинная наука и точная могущест­венная техника начали свое триумфальное шествие, когда естественные науки, техническое умение, пар и электри­чество стали фактами, совершенно преобразившими жизнь, — сделал интеллектуальную жизнь возможной, благодаря относительной безопасности, достигнутой европейскими странами и Соединенными Штатами после уничтожения наполеоновского империализма и испанского влияния в Америке и путем утверждения независимости в Северной Америке после второй войны с Англией.
В течение ста лет, или около того, земной шар наслаж­дался относительным всеобщим миром, все войны были локализованы. Это сделало прогресс либеральных идей характерным для того счастливого века. И только этот всеобщий прогресс дал возможность социализму и рабо­чему движению развиваться, принес освобождение крес­тьян, рабов и крепостных, свободную мысль и некоторые формы свободной народной самодеятельности, вроде ко­операции. Затем, всеобщее обучение, свободу женщин и т.д. Все это развилось и заложило фундамент, который уже никогда не будет разрушен.
Этот прогресс явственно был связан с расширением экономической жизни, свободно развивающейся на обшир­ных территориях, при помощи железных дорог и парохо­дов, проникая в самые отдаленные места земного шара и распределяя естественные богатства, добытые в дальних странах, по всему промышленному аппарату или снабжая ими потребителей новейших европейских и американских стран. Под этим давлением последние видимые препят­ствия для развития экономической жизни на территории одной нации были устранены: маленькие полунезависимые и вполне независимые государства пришли в тесное сопри­косновение между собой. Из независимых итальянских го­сударств и присоединенных территорий была создана объединенная Италия путем войн 1859 и 1866 годов. Гер­манские территории были соединены экономически посред­ством таможенного союза. Затем препятствия к более тесному политическому союзу были устранены после войн 1866 и 1870 годов. Кобден стал проповедовать свободу торговли во всех странах. Это не было достигнуто, но многое было сделано для устранения препятствий с пути развития торговли и путей сообщения. На много лет, вплоть до 1914 года, Европа, за исключением России и Балкан, представляла собой континент, где паспорта стали рассматриваться, как принадлежность древней истории, а проживание повсюду стало свободным. Такой период ~ существовал в Соединенных Штатах, где иммигранты могли свободно высаживаться в Новом Орлеане, перехо­дить на речной пароход и устраиваться на берегах Миссу­ри, где им было угодно, без всякого вмешательства влас­тей.
Национализм благоприятствовал такому ходу событий в то время. Каждый мыслящий итальянец — за исключением некоторых федералистов — работал для создания объеди­ненной Италии, каждый немец — для создания герман­ского государства, республики или империи с общегосу­дарственными учреждениями, способными устранить то дробление Германии, при котором через каждые несколько миль начиналось новое государство с особой монетой, законами и правилами. Это было до такой степени явно нелепым и так давно отжило свое время в Англии и Фран­ции. Наиболее передовые люди были против уничтожения такого бесполезного разнообразия, мешавшего свободе. В известной своей брошюре, написанной в 1870 году, Бакунин резко выступает в защиту политического федерализма в Швейцарии, так как он стоял за разумность экономическо­го единства, т.е. за мероприятия, введенные в Швейцарии в 1848 году и устранившие внутренние препятствия к свободе экономической жизни.
Здесь я должен напомнить читателям, что национализм был неизвестен вплоть до эпохи наполеоновской империи. Причина этого очень проста: это было вмешательство больших и малых государств в так называемую наци­ональную жизнь. Это объясняет, почему они так хорошо сохранились на протяжении всех этих веков войн и потря­сений. Это делалось не из терпимости, а просто потому, что никто об этом не думал. Образование имело очень узкие границы, и литературный язык, вместе с языками латинским, греческим, французским, итальянским, испан­ским, английским, немецким, служил образованным клас­сам для сношения между собой. Рядом с этим местный диа­лект был языком народа и удивительно сохранился. Только случаи жестокого преследования после местных бунтов или нетерпимая религиозная политика и другие причины авторитарного порядка вдохновляли и вызывали местный патриотизм и особую любовь народа к своему языку, что было неугодно властям и духовенству. Католическая контрреформация XVII века преследовала протестантские книги, напечатанные на славянском и литовском языках, нидерландский патриотизм преследовался испанцами, Швейцария укрепляла свой национальный патриотизм в борьбе с Германией и Бургундией. Все это были отдель­ные случаи, вызывавшие к себе всеобщую симпатию.
Только французские завоевания и оккупации, приведшие к созданию наполеоновской империи, напомнили европейским народам об их былой независимости. Прежде чем восстать с оружием в руках в 1815 году, они возродились духовно и стали усиленно заниматься своим национальным прошлым, стали разыскивать и собирать реликвии своего средневекового литературного наследства, народные пес­ни и сказки, местную старинную мифологию и т.д. Насту­пила реакция против великого разочарования, вызванного французскими завоеваниями после того, как так недавно еще Франция была центром космополитизма и свободо­мыслия и оказала моральную и материальную поддержку Америке в ее борьбе за &#