"С одной стороны, статья товарища Плотникова – очередной образчик войны автора с химерами, которые он сам себе создал. С другой, он допускает ошибки, на первый взгляд чисто теоретические, которые вытекают из нечеткого понимания того, что такое практическая деятельность социалиста". 

Критика критической критики товарища Плотникова

Вначале товарищ Плотников приписал мне позицию, к которой я не имею никакого отношения, а потом начал ее опровергать, причем с пафосом. Тов. Плотников утверждает, что я – якобы сторонник "абстрактной демократии", будто я не понимаю, что в основе буржуазной демократии лежит эксплуатация труда капиталом. «Гусман поддается тому заблуждению, которое с таким успехом насаждается среди нас буржуазной пропагандой: что есть некая абстрактная «диктатура», а есть «демократический» капитализм, который-де, обладает неким освободительным потенциалом, по сравнению с диктаторскими режимами. В данном случае ошибочна сама дилемма. Создается впечатление, будто власть капитала не имеет совершенно никакого отношения к диктатуре и диктаторским зверствам», - пишет тов. Плотников. Наверное, если у Плотникова возникло такое впечатление после прочтения моей статьи, я как автор несу за это ответственность. Наверное.
Не хочу обижать Плотникова, но у меня создалось впечатление, что он – невнимательный читатель. В статье я несколько абзацев посвятил тому, чтобы доказать: в основе диктатуры Луки лежит государственный капитализм. То есть, утверждаю я, может быть, не очень убедительно, но утверждаю, и это трудно не заметить, что диктатура Лукашенко – политическое выражение белорусского государственного капитализма. «Батька» опирается на белорусский «хозактив», доказываю я. И делаю это затем, что показать, почему Лука развивает социальные программы. «Государственный капитализм нуждается в умиротворенной рабочей силе. Девать-то смутьянов некуда, если только в тюрьмы и лагеря. Частный капиталист может избавиться от смутьяна путем увольнения, а государство-капиталист – нет, ибо под его контролем находится весь рынок рабочей силы, со смутьянами и конформистами. Лука, видимо, типичный государственный капиталист», - пишу я. Но Плотников этого не замечает. Он – полемист.
«Хватаясь за ниточку неверного с самого начала рассуждения, человек (то есть я- Н.Г.) приходит к выводу: да, лучше уж такая демократия, чем никакая, лучше демократический капитализм, чем диктат Большого Батьки. Как будто бы диктат никак не связан с капитализмом!» - восклицает товарищ Плотников. То, что «диктат Большого Батьки» с капитализмом связан, я обосновать попытался. Но Плотников не заметил. А вот то, что демократический капитализм, а точнее – буржуазная демократия, лучше, чем откровенная диктатура капитала, я действительно утверждал, и буду утверждать. Думаю, меня поддержат активисты, которые занимаются практической деятельностью.
«Мы утверждаем (кто мы? – Н.Г.): парламентский капитализм и капитализм диктаторский по сути своей есть одно и то же. Диктатура - это ничто иное, как окровавленная изнанка капитал-демократии, ее ощеренная пасть – оскал хищника-людоеда, у которого попытались вырвать кусок искромсанной плоти. Буржуазной парламентаризм и откровенная фашистская диктатура – звенья одной историко-политической цепи, и нет никакой абстрактно парящей «диктатуры», которая не происходила бы из власти собственника» - похоже, товарищ Плотников вложил в этот пассаж всю свою ненависть к буржуазии. Надеюсь, мой оппонент поймет, о чем я – в этой словесной ненависти прочитывается «эффект замещения».
Товарищ Плотников я не хочу вас обидеть, честное слово. Но если бы вы действовали в те времена, когда за акцию, вроде той, в которой вы участвовали, словом, за акции, которые сейчас устраивает ДСПА, отправляли в психушки или давали немалые сроки, вы бы не утверждали, что «парламентский капитализм и диктаторский по сути одно и тоже». Вы бы понимали, в чем разница. Чем сейчас рискует распространитель листовок? Если он раздает листовки не на митинге «нашистов», то пока практически ничем. Пока. А вот лет 20 назад его бы забрали минуты через три и отправили в весьма отдаленные места. Я знаю, о чем говорю. На заре моей активистской деятельности мне просто повезло: пока шло дознание,1-й съезд народных депутатов отменил статью против антисоветской агитации и пропаганды.
Знаю, что не все молодые товарищи любят, когда их поучают «умудренные опытом». Приведу пример из сегодняшней практики. Еще месяц назад за повешение чучела или граффити-атаки нас могли наказать лишь штрафом за административное правонарушение, а теперь, после того, как режим решил превентивно ударить по «уличной оппозиции», это – уголовная статья, «Вандализм». Для нас, активистов, это важно - важно, что режим ужесточает наказания. А если бы мы жили в Беларуси и повесили чучело Луки, нас бы уже давно не было на этом свете, гнили бы наши кости в какой-нибудь болотистой роще.
Если товарищ Плотников хочет узнать, чем диктатура капитала отличается от буржуазной демократии, пусть изучит историю Чили периода диктатуры Пиночета, историю Италии времен дуче и т.д. На нашем сайте выложено интервью испанского анархо-синдикалиста Августина Акосты, он рассказывает, в каких условиях приходилось действовать борцам за социализм при диктатуре Франко. Во всех этих случаях было не до создания «автономных зон».
Меня не надо убеждать, что демократия в буржуазном государстве – убога, скудна, что буржуазия защищается от народа барьерами. Но сама по себе демократия с ее «автономными зонами» - завоевание народа, трудящихся, об этом тот же Ноам Хомский пишет, на которого Плотников ссылается. Но, видимо, Плотников невнимательно читает не только меня, но уважаемых людей, Хомского в частности. В сборнике статей «Прибыль на людях» профессор показывает, как империалистическая буржуазия перемещает центры принятия решений в закрытые экономические корпорации, как она заключает важнейшие соглашения без обсуждения в парламентах, как она тяготится даже той формальной демократией, которая существует в США и других ведущих странах. Почему? Потому, пишет Хомский, что империалисты, «ответственные люди», боятся разбудить «большого зверя», народ то есть. А «большой зверь» начинает злиться, когда узнает, что важнейшие решения, например, Международное соглашение по инвестициям (МСИ), принимают, не спрашивая его мнения. И «большой зверь» выходит на демонстрации, бьется с полицией. Так было в Сиэтле, сейчас это происходит в Париже.
Демократия – школа для народа, где он учится бороться за свои права, и одновременно – это завоевание народа, об этом пишет все тот же Хомский, который, конечно, замечает и пороки демократии в рамках капитализма. Я бы даже сказал, что демократия – это такая большая «автономная зона». Не будет ее, не появятся, а если появятся, то не разовьются, «автономные зоны» поменьше, те, что перечисляет товарищ Плотников – независимые профсоюзы, арт-инициативы и т.д.
Например, в Бразилии в городе Порту Алегре после того, как Лула стал президентом, а мэром города избрали представителя Партии трудящихся, бюджет города разработали и приняли сами жители. Разве это плохая школа? Разве трудящиеся не показали, что они не быдло, и им вполне по силам разрабатывать такие важные проекты, как бюджет? Разве мог бы быть осуществлен такой эксперимент при диктатуре?
О Майдане писать устал, повторяться не буду. Но для развития участия масс (или – множества, как модно нынче говорить) лучше, когда барьер для прохода в парламент три процента, а не семь. И заявляться на участие в выборах вправе все, и партии, и блоки, причем для регистрации партии не нужно иметь 50 тысяч членов. Все это важные вопросы для организаций, которые. С нашей точки зрения, в будущем заменят государственный аппарат. В конце концов, тот же Совет рабочих депутатов в Петербурге действовал, пока была оттепель после царского Манифеста, а потом, когда царь перешел в наступление, его разогнали с помощью полицейской силы. С февраля по октябрь 1917 года Советы действовали только благодаря широчайшей демократии. При диктатуре эти ячейки народной самоорганизации были бы истреблены.
Тот, кто утверждает «со своей стороны», «что работодатель и диктатор – это один и тот же субъект, отличающийся лишь объемом счета в банке да размерами приемных покоев: у того – офис с кондиционером, а у того – Кремль или Рейхстаг», показывает себя человеком, очень далеким от практической работы социалиста. Когда были диктаторы в Кремле и Рейхстаге, дорогой товарищ Плотников, трудящиеся не могли создавать профсоюзы, бастовать. «Имеют ли эти отличия (между диктатором и работодателем с кондиционером – Н.Г.) принципиальное значение для трудящихся? Скорее всего – нет», - пишет товарищ Плотников. Если дело только в кондиционере, то нет, не имеет. Но для нас важен политический климат, в котором находится работодатель. Одно дело, если он, разгуливая по цехам, раздает зуботычины рабочим, другое дело, если он подписывает с ними коллективный договор, учитывая их требования. Конечно, мы имеем капитализм и в первом и втором случае. Но для нас важно, что во втором случае рабочие заставили работодателя признать их права, то есть сделали шаг в направлении полного освобождения. А при диктатуре о коллективном договоре только мечтает. При государственном капитализме рабочих пытаются разобщить с помощью пресловутых социальных программ: те, кто пользуется этими программами – своего рода рабочая аристократия, «знатные рабочие», как говорили в Советском Союзе. Но и при государственном капитализме у рабочих нет прав, как только они начинают задумываться о коллективной защите, их объявляют врагами народа и расстреливают, как в Новочеркасске в 1962-м. Или товарищ Плотников предлагает не бороться за права рабочих, потому что им, видите ли, все равно, диктатура или демократия?
Я написал, что демократический капитализм обнажает противоречия между трудом и капиталом. У трудящихся не остается иллюзий относительно демократии как об обществе, где все будут счастливы (так думали многие советские работяги в конце 80-х, например), разговоров о «народном фронте» не возникает, а при диктатуре или скатывании в авторитаризм, как сейчас в России, возникают. Я об этом написал в прошлой статье. Нужно просто внимательно прочитать.

Нестор Гусман