«Я повернулся и пошел прямо по мостовой по направлению к Варшавскому вокзалу. Уходя, я не заметил, что в нескольких шагах от Сазонова лежал изуродованный труп Плеве и валялись обломки кареты. Навстречу мне с Обводного канала бежал народ: толпа каменщиков в пыльных кирпичной пылью фартуках. Они что-то кричали. По тротуарам тоже бежали толпы народу».

Я готов был петь и кричать от восторга»

Вспоминает Борис Савинков:
«15 июля, между 8 и 9 часами утра, я встретил на Николаевском вокзале Сазонова и на Варшавском – Каляева. Они были одеты так же, как и неделю назад: Сазонов – железнодорожным служащим, Каляев – швейцаром. Со следующим поездом с того же Варшавского вокзала приехали из Двинска, где они жили последние дни, Боришанский и Сикорский. Пока я встречал товарищей, Дулебов у себя на дворе запряг лошадь и приехал к Северной гостинице, где жил тогда Швейцер. Швейцер сел в его пролетку и к началу десятого утра роздал бомбы в установленном месте – на Офицерской и Торговой улицах за Мариинским театром. Самая большая двенадцатифунтовая бомба предназначалась Сазонову. Она была цилиндрической формы, завернута в газетную бумагу и перевязана шнурком. Бомба Каляева была обернута в платок. Каляев и Сазонов не скрывали своих снарядов. Они несли их открыто в руках. Боришанский и Сикорский спрятали свои бомбы под плащи.
Переда на этот раз прошла в образцовом порядке. Швейцер уехал домой, Дулебов стал у технологического института по Загородному проспекту. Здесь он должен был ожидать меня, чтобы узнать о результатах покушения. Мацеевский стоял со своей пролеткой на Обводном канале. Остальные, т.е. Сазонов, Каляев, Боришанский, Сикорский и я собрались у церкви Покрова на Садовой. Отсюда метальщики один за другим, в условленном порядке, - первым Боришанский, вторым Сазонов, третьим Каляев и четвертым Сикорский, - должны были пройти по Английскому проспекту т Дровяной улице к Обводному каналу и, повернув по Обводному каналу мимо Балтийского и Варшавского вокзалов, выйти на встречу Плеве на Измайловский проспект. Время было рассчитано так, что при средней ходьбе они должны были встретить Плеве по Измайловскому проспекту от Обводного канала до 1 роты. Шли они на расстоянии сорока шагов один от другого. Этим устранялась опасность детонации от взрыва. Боришанский должен был пропустить Плеве мимо себя и затем загородить ему дорогу обратно на дачу. Сазонов должен был бросить первую бомбу.
Был ясный солнечный день. Когда я подходил к скверу Покровской церкви, то увидел такую картину. Сазонов, сидя на лавочке, подробно и оживленно рассказывал Сикорскому о том, где и как утопить бомбу. Сазонов был спокоен и, казалось, совсем забыл о себе. Сикорвский слушал внимательно. В отдалении, на лавочке, с невозмутимым по обыкновению лицом, сидел Боришанский, еще дальше, у ворот церкви, стоял Каляев и, сняв фуражку, крестился на образ.
Я подошел к нему:
- Янек!
Он обернулся, крестясь:
- Пора?
Я посмотрел на часы. Было двадцать минут десятого.
- Конечно, пора. Иди.
С дальней скамьи лениво встал Боришанский. Он, не спеша, пошел к Петергофскому проспекту. За ним поднялись Сазонов и Сикорский. Я проводил их глазами. На солнце блестели форменные пуговицы Сазонова. Он нес свою бомбу в правой руке между плечом и локтем. Было видно, что ему тяжело нести.
Я повернул назад по Садовой и вышел по Вознесенскому на Измайловский проспект с таким расчетом, чтобы встретить метальщиков на том же промежутке между первой ротой и Обводным каналом. Уже по внешнему виду улицы я догадался, что Плеве сейчас проедет. Пристава и городовые имели подтянутый вид. Кое-где на углах стояли филеры.
Когда я подошел к Седьмой роте Измайловского полка, я увидел, как городовой на углу вытянулся во фронт. В тот же момент, на мосту через Обводный канал, я заметил Сазонова. Он шел, как и раньше, высоко подняв голову и держа у плеча снаряд. И сейчас же сзади меня раздалась крупная рысь, и мимо промчалась карета с вороными конями. Лакея на козлах не было, но у левого заднего колеса ехал сыщик, как оказалось впоследствии, агент охранного отделения Фридрих Гартман. Сзади ехало еще двое сыщиков в собственной, запряженной вороным рысаком пролетке. Я узнал выезд Плеве.
Прошло несколько секунд. Сазонов исчез в толпе, но я знал, что он идет теперь по Измайловском проспекту параллельно Варшавской гостинице. Эти несколько секунд показались мне бесконечно долгими. Вдруг в однообразный шум улицы ворвался тяжелый и грузный, странный звук. Будто кто-то ударил чугунным молотом по чугунной плите. В ту же секунду задребезжали жалобно разбитые в окнах стекла. Я увидел, как от земли узкой воронкой взвился столб серо-желтого, почти черного по краям дыма. Столб этот, все расширяясь, затопил на высоте пятого этажа всю улицу. Он рассеялся так же быстро, как и поднялся. Мне показалось, что я видел в дыму какие-то черные обломки.
В первую секунду у меня захватило дыхание. Но я ждал взрыва и, поэтому, скорей других пришел в себя. Я побежал наискось через улицу к Варшавской гостинице. Уже на бегу я слышал чей-то испуганный голос: - «Не бегите: будет взрыв еще…»
Когда я подбежал к месту взрыва, дым уже рассеялся. Пахло гарью. Прямо передо мной, шагах четырех от тротуара, на запыленной мостовой я увидел Сазонова. Он полулежал на земле, опираясь левой рукой о камни и склонив голову на правый бок. Фуражка слетела у него с головы, и его темно-каштановые кудри упали на лоб. Лицо было бледно, кое-где по лбу и щекам текли струйки крови. Глаза были мутны и полузакрыты. Ниже у живота начиналось темное кровавое пятно, которое, расползаясь, образовало большую кровавую лужу у его ног.
Я наклонился над ним и долго всматривался в его лицо. Вдруг в голове мелькнула мысль, что он убит, и тотчас же сзади себя я услыхал чей-то голос:
= А министр? Министр, говорят, проехал.
Тогда я решил, что Плеве жив, а Сазонов убит.
Я все еще стоял над Сазоновым. Ко мне подошел бледный, с трясущейся челюстью, полицейский офицер (как я узнал потом, лично мне знакомый пристав Перепелицын). Слабо махая руками в белых перчатках, он растерянно и быстро заговорил:
- Уходите… Господин, уходите…
Я повернулся и пошел прямо по мостовой по направлению к Варшавскому вокзалу. Уходя, я не заметил, что в нескольких шагах от Сазонова лежал изуродованный труп Плеве и валялись обломки кареты. Навстречу мне с Обводного канала бежал народ: толпа каменщиков в пыльных кирпичной пылью фартуках. Они что-то кричали. По тротуарам тоже бежали толпы народу. Я шел наперерез этой толпе и помнил одно:
- Плеве жив. Сазонов убит.
Я долго бродил по городу, пока машинально не вышел к технологическому институту. Там все еще ждал меня Дулебов. Я сел в его пролетку.
- Ну, что? – обернулся он ко мне.
- Плеве жив…
- А Егор?
- Убит.
У Дулебова странно перекосились глаза, и вдруг запрыгали щеки. Но он ничего не сказал. Минут через пять он снова обернулся ко мне:
- Что теперь?
- На обратном пути в четыре часа.
Он кивнул головой. Тогда я сказал:
- В три часа я передам вам снаряд. Будьте опять у Технологического института.
Простишь с ним, я пошел в Юсупов сад, где, в случае неудачного покушения, должны были собраться оставшиеся в живых метальщики. Я наделся, что не все они арестованы и что бомбы их целы. Я хотел устроить второе покушение на Плеве на его обратном пути из Петергофа на дачу. Нам было известно, что он обычно возвращается от царя между 3 и 4 часами. Метальщики должны были быть Дулебов, я и те, кто остался в живых.
В Юсуповом саду я не нашел никого.
Каляев шел за Сазоновым все время, сохраняя дистанцию в сорок шагов. Когда Сазонов взошел на мост через Обводный канал, Каляев увидел, как он вдруг ускорил шаги. Каляев понял, что он заметил карету. Когда Плеве поравнялся с Сазоновым, Каляев был уже на мосту и с вершины видел взрыв, видел, как разорвалась карета. Он остановился в нерешительности. Было незаметно, убит Плеве или нет, нужно бросать вторую бомбу или она уже лишняя. Когда он так стоял на мосту, мимо него промчались, волоча обломки колес, окровавленные лошади. Побежали толпы народа. Видя, что от кареты остались одни колеса, он понял, что Плеве убит. Он повернул к Варшавскому вокзалу и медленно пошел по направлению к Сикорскому. По дороге его остановил какой-то дворник.
- Что там такое?
- Не знаю.
Дворник посмотрел подозрительно.
- Чай, оттуда идешь?
- Ну, да, оттуда.
- Так как же не знаешь?
- Откуда знать? Говорят, пушку везли, разорвало…
Каляев утопил в прудах свою бомбу и, по условию, с 12-часовым поездом выехал из Петербурга в Киев.
Боришанский слышал взрыв позади себя, осколки стекол посыпались ему на голову. Боришанский, убедившись, что Плеве обратно не едет, так же, как и Каляев, утопил свой снаряд и уехал из Петербурга.
Сикорский, как мы и могли ожидать, не справился со своей задачей. Вместо того, чтобы пойти в Петровский парк и там, взяв лодку без лодочника, выехать на взморье, он взял у горного института ялик для переправы через Неву и, на глазах яличника, недалеко от строившегося броненосца «Слава», бросил свою бомбу в воду. Яличник, заметив это, спросил, что он бросает. Сикорский, не отвечая, предложил ему 10 рублей. Тогда яличник отвел его в полицию.
Бомбу Сикорского долго не могли найти, и его участие в убийстве Плеве осталось недоказанным, пока, наконец, уже осенью рабочие рыбопромышленника Колотилина не вытащили случайно неводом эту бомбу и не представили ее в контору Балтийского завода.
Не застав никого в Юсуповом саду, я пошел в бани на Казачьем переулке, спросил себе номер и лег на диван. Так пролежал я до двух часов, когда, по моим подсчетам, наступило время отыскивать Швейцера, приготовиться ко второму покушению на Плеве. Выходя на Невский, я машинально купил у газетчика последнюю телеграмму, думая, что она с театра военных действий. На видном месте был отпечатан в траурной рамке портрет Плеве и его некролог.
В начале одиннадцатого часа раненный Сазонов был перенесен в Александровскую больницу для чернорабочих, где в присутствии министра юстиции Муравьева ему была сделана операция. На допросе он, согласно правилам боевой организации, отказался назвать свое имя и дать какие бы то ни было показания.
Из тюрьмы он прислал нам следующее письмо:
«Когда меня арестовали, то лицо представляло сплошной кровоподтек, глаза вышли из орбит, был ранен в правый бок почти смертельно, на левой ноге оторваны два пальца и раздроблена ступня. Агенты, под видом докторов, будили меня, приводили в возбужденное состояние, рассказывали ужасы о взрыве. Всячески клеветали на «еврейчика» Сикорского… Это было для меня пыткой!
Враг бесконечно подл, и опасно отдаваться ему в руки раненым. Прошу это передать на волю. Прощайте, дорогие товарищи! Привет восходящему солнцу – свободе!
Дорогие братья-товарищи! Моя драма закончилась. Не знаю, до конца ли верно я выдержал свою роль, за доверие мне проношу вам мою величайшую благодарность. Вы дали мне возможность испытать нравственное удовлетворение, с которым ничто в мире не сравнимо. Это удовлетворение заглушало во мне страдания, которые пришлось перенести мне после взрыва. Едва я пришел в себя после операции, я облегченно вздохнул. Наконец-то, кончено. Я готов был петь и кричать от восторга. Когда взрыв произошел, я потерял сознание. Придя в себя и не зная, насколько серьезно я ранен, я хотел избавиться от плена, но моя рука была не в силах достать револьвер. <…>

Б. Савинков. Воспоминания террориста/ Избранное. Л. Худлит. 1990. С. 61-65.

После убийства фон Плеве ПСР опубликовала следующие прокламации.

КО ВСЕМ РАБОЧИМ
В борьбе обретешь ты право свое!
Товарищи!

15 июля в 9 часов 50 минут утра в г. Петербурге Боевой организацией партии социалистов-революционеров убит министр внутренних дел Вячеслав Константинович фон Плеве.
Мы все знаем, за что он убит.
В борьбе за свое освобождение, товарищи, мы встречаем двух врагов: буржуазию и самодержавие. Но первый наш враг — царское правительство. Оно стоит впереди; оно защищает и отстаивает существующий политический и экономический порядок в России.
Товарищи!
Мы знаем, какими жестокими средствами оно поддерживает господство капиталистов, а также и свое собственное господство. Во время наших стачек и демонстраций оно высылает против нас войско и расстреливает нас.
Оно стремится разрушить в самом зародыше нашу организацию, без которой мы не можем бороться с капиталистами. С этой целью оно насильственным путем стремится уничтожить наши кружки и комитеты; оно бросает в тюрьмы наших вожаков и гонит в ссылку наиболее смелых и сознательных рабочих. Мало того, оно стремится развратить рабочий класс подкупом и обманом; оно ищет среди нас наиболее слабых и побуждает их изменить своему собственному делу.
Товарищи!
Царское правительство ведет кровавую и неумолимую борьбу с рабочим движением. Время одной словесной пропаганды уже прошло. Рабочие массы уже пробуждаются в России, и царское правительство решилось подавить это движение жестокой расправой.
Товарищи! На насилие мы должны отвечать насилием; на борьбу мы должны отвечать борьбой; на кровавые меры против нас мы должны отвечать кровавыми мерами против наших палачей.
Товарищи! Одним из таких палачей был министр внутренних дел фон Плеве. Это был первый палач в государстве. Он руководил всеми злодеяниями, которые совершались против рабочего народа. По его приказанию расстреливали рабочих в Ростове, Батуме, Златоусте, Одессе, Екатеринославе, Тифлисе и Киеве. По его внушениям и с его одобрения секли демонстрантов и стачечников в Вильне, Екатеринославе, на Воткинском заводе; по его приказаниям секут бунтующих крестьян, ссылают без ссуда лучших борцов за права рабочего народа. По его приказанию наполнялись тюрьмы и избивались беззащитные заключенные; по его приказанию на фабрики и заводы посылались сыщики и предатели. По его внушениям действовали чиновники и агенты, подстрекавшие темную толпу громил совершать ужасающие зверства и насилия над женщинами, детьми, стариками евреями в Кишиневе и Гомеле. По его внушениям рабочих разных национальностей науськивают друг на друга, чтобы отвлечь их от единодушной борьбы против хозяев и самодержавного чиновничества. По его настояниям с той же целью начата была война с Японией, в которой гибнут тысячи, десятки тысяч людей, рекой льется кровь, многие рабочие и крестьянские остаются без кормильцев и работников, водворяется кризис и безработица, надвигаются лишения, нищета и голод. При его заступничестве пособничестве хозяева высасывают из рабочих людей все соки и к тому же издеваются и помыкают ими. По его приказу увеличили во много раз орду тунеядцев-полицейских, обязанных держать в страхе и повиновении рабочий люд. Это был враг, и мы должны были уничтожить его.
Товарищи! Партия социалистов-революционеров призывает рабочих соединяться не только для одной пропаганды, но также и для борьбы, и она уже ведет эту борьбу. Ее рабочие группы и комитеты ставят своей задачей наряду с агитацией и пропагандой составлять боевые дружины для вооруженного отпора против всякого насилия над рабочим народом.
Боевая организация партии социалистов-революционеров берет себя задачу уничтожения тех наиболее вредных врагов, которые занимают главные места в правительстве и оттуда распоряжаются кровавой расправой. Палач фон Плеве убит Боевой организацией партии социалистов-революционеров.
Товарищи! Партия социалистов-революционеров призывает вас продолжать борьбу. До сих пор мы защищались; приходит пора перейти от обороны к нападению. Готовьтесь же, товарищи! Вооружайтесь, день расчета не за горами!
Долой самодержавие! Мы требуем, чтобы собрались выборные от всей земли обсудить и вырешить переустройство всех наших порядков в пользу рабочего народа! Мы требуем созыва Учредительного собрания!
Долой произвол и насилие! Мы требуем полной свободы совести, слова, печати, собраний, союзов и стачек! Мы требуем отмены всех законов, стесняющих права, включенных силою в состав русского царства, национальностей!
Долой самовластное чиновничество! Мы требуем выборности, сменяемости и подсудности всех должностных лиц!
Долой помещиков! Мы требуем прекращения торга нашей матерью-землею, требуем отмены частной собственности на землю, требуем перехода всей земли в распоряжение и пользование всего рабочего земледельческого населения!
Долой капиталистов! Мы требуем, чтобы все, созданное трудом рабочих людей, доставалось им, шло на их общую пользу, а не в карманы кучки праздных бездельников.
Долой войну! Мы требуем мира и братства между народами, мы требуем, чтобы каждый народ сам свободно решал свою судьбу, мы требуем всеобщего разоружения и замены постоянных армий — народным ополчением. Мы требуем немедленного прекращения тяжкой, убыточной, кровавой, ненужной для рабочего народа войны с Японией!
Товарищи! Борьба продолжается! В борьбе обретем мы право свое!
Центральный комитет партии социалистов-революционеров.
Июль 1904 года.
Летучий листок «Революционной России», № 4, 28 июля 1904. С. 22

КО ВСЕМУ РУССКОМУ КРЕСТЬЯНСТВУ
В борьбе обретешь ты право свое!

15 июля 1904 г. в Петербурге по постановлению Боевой организации социалистов-революционеров убит министр внутренних дел Вячеслав Константинович фон Плеве.
Фон Плеве был министром два года и 105 дней. Перед фон Плеве министром был Дмитрий Сипягин. Сипягин за свои злодейства против народа был убит 2 апреля 1902 г. Степаном Валерьяновичем Балмашовым по постановлению Боевой организации партии социалистов-революционеров.
Назначая фон Плеве министром, царь рассчитывал остановить народную революцию — восстание народа против гнета царского, помещичьего и хозяйского.
Министр внутренних дел облечен огромной властью. Вся Россия — в его руках. Ему подчинены все губернаторы, все земские начальники, вся полиция — до последнего стражника. Выше министра стоит только царь. Только царь может спросить отчет у министра.
Такою властью был облечен фон Плеве для того, чтобы удержать народ в рабстве. Фон Плеве был тот столп, которым хотели подпереть разваливающуюся стену самодержавия. И фон Плеве оправдал доверие царя. Он сделал все, чтобы задушить народное недовольство. Он не жалел народных денег на полицию, на тюрьмы, на шемякины суды. Не жалел он и крови народной.
По приказу и велению фон Плеве в защиту фабрикантов и заводчиков, в охрану царского самовластья, против обираемого и угнетаемого народа высылались войска, казаки и полиция. Рабочих и крестьян били, секли, расстреливали, сажали в тюрьмы, ссылали в Сибирь и на каторгу. Все это за то, что народ перестал терпеливо сносить господское иго. Все это затем, чтобы укрепить разваливавшуюся крепость самодержавия.
Только что назначенн