«Петр проповедовал самые радикальные взгляды. Единственно, в чем мы расходились, так это в тактике. Он был сторонником вооруженных партизанских налетов на государственные учреждения. Я ратовал за индивидуальный терроризм в эсеровском стиле. «Надо выждать еще несколько месяцев и начать с громкой акции. Я завязал связи с рабочими Тульского оружейного завода. Они готовы продавать АКРС оружие», - говорил Ущиповский. Мы решили начать со взрыва Куйбышевского райкома ВЛКСМ». Мы продолжаем публиковать воспоминания товарища который называет себя Нестором Гусманом.

Дедушка Бакунин
Анархизмом я заинтересовался в 8 классе. В учебнике истории я прочел, что Бакунин призывал студентов идти в народ, чтобы поднять крестьян на бунт, и возлагал надежды на люмпен-пролетариат. Это мало что объясняло, но зато мне очень понравилась внешность Бакунина (его портрет приводился в учебнике): умное лицо с горящими глазами, длинные кудрявые волосы, бородища... Настоящий революционер! Не то что степенный, похожий на профессора, пропагандист Петр Лаврович Лавров или прилизанный конспиратор Ткачев. Я не был примерным учеником. Учителя часто ругали меня: «Как ты смеешь нарушать школьные правила?! Ты что, анархист?!». Анархист? «Цыпленок жаренный! Цыпленок пареный!». Бакунин… «Здорово! Я - анархист!».
Помню, на меня большое впечатление произвели две советские кинокартины: «Хождение по мукам» и фильм об организации ЧК, кажется, «20 декабря», где Дзержинского играет актер Казаков. В них анархисты показаны не шалопаями, как, скажем, в «Свадьбе в Малиновке» или в фильме о Максиме, а революционерами, которые воевали с белыми, но не были согласны с большевиками. В «Хождении по мукам» Махно бьет Деникина, а в «20 декабря» анархисты-матросы помогают чекистам подавить контрреволюционный мятеж. От киношных образов анархистов веяло какой-то не казенной революционностью, не затиснутой в стены музеев и мемориальных квартир. Выходит, что альтернативой большевикам были не только белые, но и анархисты – к этой мысли я пришел благодаря фильмам «Хождение по мукам» и «20 декабря».
В конце 8 класса, в предэкзаменационные дни, вместо того чтобы зубрить «билеты» я читал первый том Истории КПСС под редакцией Поспелова, где рассказывалось о предтечах партии большевиков, о народническом анархизме. Незадолго до этого я вступил в комсомол, на моей синей школьной крутке висел красный значок с золотым ленинским профилем. «Вот если бы сохранилась какая-нибудь организация анархистов, я бы вступил в анархосомол, и висел бы у меня на куртке черный значок с барельефом Бакунина!» - думал я. Затем я учился в морском училище и, надевая матросский бушлат, я представлял себя анархистом - героем «20 декабря». Мой папа часто посещал читальные залы Публичной библиотеки и библиотеки Академии наук. Я просил его: «Сделай, пожалуйста, выписки из книг Бакунина». Папа молча кивал головой в знак согласия, но выписки не делал.
Перейдя на второй курс, я захотел куда-нибудь вступить. Не в комсомол, конечно, а в какое-нибудь неформальное объединение. В ВЛКСМ я успел уже разочароваться. В училище меня назначили (!) комсоргом группы, а потом ввели в комитет комсомола на должность заместителя председателя комитета по организационной работе. Я честно занимался комсомольской работой, проводил политинформации, а когда вдобавок на 3 курсе меня еще назначили командиром отряда «Дзержинец», и я руководил охраной училища и массовых мероприятий, приходилось частенько воевать с гопниками Ульянки – обитателями городской окраины, где находится училище. Правда, вскоре я поругался с нашим комсомольским вожаком, и меня исключили из комитета, просто вычеркнули мою фамилию из списка его активистов и все. Так что о комсомольском бюрократизме я узнал не понаслышке.
Летом 1983 года я познакомился с парнем на три года старше меня, студентом-медиком Андреем Самусовым. Он был футбольным фанатом, болельщиком «Зенита», правда, не самым крутым, на выездные матчи не ездил. «Фанаты – это самая анархическая тусовка», - сказал он мне как-то. Я подумал и решил стать фанатом. Правда, вскоре, чтобы быть не таким, как все, я стал болеть не за «Зенит», а за хоккейный питерский СКА. Сыграла свою роль и эстетика. Красное знамя с синим клином, на котором алеет пятиконечная звезда с серпом и молотом, хоккеисты в свитерах со звездами. Если бы вместо звезды была двуглавая курица, я бы не стал болеть за СКА, это точно. В юности, да и в любом возрасте, информация воспринимается на уровне символов, знаков. Символика армейского клуба отсылала нас в легендарные времена Фрунзе, Ворошилова, Буденного (о роли Троцкого в создании Красной армии я тогда не знал). И мы, поддерживая СКА, распевали на трибунах: «От тайги до Британских морей Красная армия всех сильней!» После победного выездного матча в Риге мы устроили демонстрацию, размахивая знаменами, крича «Красная армия всех сильней!», а потом на вокзале избили местных нацистов в кепках а-ля Вермахт.

Футбол, хоккей - фанатизм для меня был движением молодежного протеста, вызовом благопристойной публике, власти. Это сейчас футбольная и хоккейная истерия нагнетается массовой культурой, везде продается атрибутика клубов. А мы были гонимыми ребятами, изгоями, криминальными элементами, за которыми следил специальный отдел МВД. Я совершил около 30 выездов за «Зенит» и СКА, благодаря чему познакомился со страной, с жизнью в других городах. И, конечно же, будучи выездным фэном, я стал настоящим уличным бойцом, приобрел навыки, которые мне не раз пригодились в жизни.

Может быть, это только мой бред…
Потом была армия, и было мне не до анархизма. Я вернулся из вооруженных сил, когда начинала разгораться перестройка. В обществе произошли мизерные изменения, но это была уже совсем другая страна, чем два года назад. Во Дворце молодежи давали концерты рок-группы. «Красное на черном! День встает - смотри, как пятится ночь!» - пел молодой Костя Кинчев. Красное на черном... Цвета анархии. Эта песня стала гимном протестующей молодежи. «Я - красный пастырь! Я - красный волк! Дрессировке не поддаюсь!» - пел Юра Шевчук. «Где наш взмыленный конь? Кто украл наш огонь?!» - вопрошал Рикошет - лидер панк-группы «Объект насмешек». И дальше предупреждал: «Новое время - мы пришли в самый раз. Это время для тех, кто еще не погас. Мы хотим только «здесь». Но не завтра - сейчас. Мы - революция! Это эпоха для нас!». Альбом «Телевизора» «Отечество иллюзий» произвел фурор. Впервые песни с него группа исполнила на V рок-фестивале. Зал стонал от оргазма... Я это прекрасно помню. Ибо сам стонал вместе со всеми.
С приятелями мы перепечатывали на машинке тексты песен ДДТ, «Алисы», «Объекта насмешек», «Телевизора» и раздавали их как листовки. Мы думали, что скоро произойдет «последняя революция», которая установит на земле царство свободы. Но ветер перемен частенько доносил гнилостные запахи застоя. Лидер «Телевизора» Михаил Борзыкин оказался прав: «они» все врут, рыба гниет с головы. Все «папы» - фашисты!
Летом 1987 года я поступил на факультет истории и обществоведения питерского педагогического института. Первое, что я сделал, когда поступил в институт - заказал в фундаментальной библиотеке книги Бакунина и Кропоткина. Книги, то, как они выглядели, произвели на меня неизгладимое впечатлении. «Государственность и анархия», «Бог и государство», «Речи бунтовщика», «Хлеб и Воля»… Желтые потрепанные страницы, издание «Освобожденная мысль» 1906 год, издание Федерации анархистов коммунистов 1918 год. Я представлял, как эти книги 80-70 лет назад читали настоящие революционеры, может быть, те самые матросы, которые изображены в фильме «20 декабря», и вот теперь их читаю я. От книг веяло замечательной героической легендой.
Сперва бакунинские диалектические тексты я воспринимал с трудом. Старик вдавался в абстрактные рассуждения об уничтожении идеи Бога, ругал немцев за государственные добродетели, восхвалял романские и славянские народы за бунтарский дух. Зато позитивист Кропоткин был прост и понятен: «Как только революция сломит силу, поддерживающую современный порядок, нашей первой обязанностью будет немедленное осуществление коммунизма. Но наш коммунизм не есть коммунизм фаланстера или коммунизм немецких теоретиков-государственников. Это коммунизм анархический, коммунизм без правительства, коммунизм свободных людей». «Выходит, я - анархист-коммунист!» - заключил я.
Надо, чтобы книги Кропоткина прочитали все, надо их размножить, эта мысль не давала мне покоя. Но как размножить? Выхода на ксерокс нет, печатной машинки нет, а если бы и была, я не умел печать. И я стал переписывать книги. Как-то осенью у нас дома остановился родственник из Сенаки, человек с менталитетом типичного советского грузина: главное – карьера, связи, материальное благополучие и простые земные радости. Однажды он застал меня за переписыванием «Хлеба и Воли». Он взял книгу в руки и прочел надпись на обложке: «Издание Федерации анархистов-коммунистов». «Димка, зачем нужна тебе эта анархия?» - в последнем слове он сделал ударение на предпоследний слог, посмотрел на меня как на сумасшедшего и пробурчал что-то по-мегрельски.
Зачем мне нужна была эта анархИя? Без анархИи мне было уже жить неинтересно. Я погрузился в тот мир, мир 70-летней давности, где жил Кропоткин и его последователи. Да и первородная идеология перестройки звучала вполне революционно. Советские историки с энтузиазмом заполняли белые пятна на полотне истории. Обществоведы и философы «перечитывали заново» ленинские труды. Горбачевский лозунг «Революция продолжается!» очень напоминал слоган красного парижского мая «Lutte continue!» («Борьба продолжается!»). Даже перестроечная эстетика была своеобразным римейком революционного футуризма. Так, накануне празднования семидесятой годовщины Октябрьской революции Невский проспект расцветили плакатами в стиле «Окон РОСТА» Владимира Маяковского. «Молодежь! Перестройка - это ваша революция!» (вместо банального «Слава советской молодежи!») доносил во время ноябрьской демонстрации казенный голос из репродуктора.
Увлечение анархизмом помножилось на увлечение поэзией футуризма, и это был взрывоопасный коктейль. Я познакомился с ребятами из кружка альтернативной молодежи (на жаргоне того времени - неформальной), который по средам собирался в ДК Пищевиков. Мы разговаривали на политические и исторические темы, а также читали друг другу стихи и рассказы собственного сочинения. Я утверждал, что поэма Владимира Маяковского «Облако в штанах» - истинный гимн анархии и революции. Сам я писал стихи типа: «Я наеду на слабые нервы/ Пускай с вами будет припадок/ Испугались? Жирные стервы!/ Анархия - вот порядок!». И далее в том же духе. Время от времени наш кружок устраивали выставки. Мой приятель-художник рисовал к моим поэтическим творениям иллюстрации, получалось нечто вроде «Окон РОСТА». Этой экспозиции я дал название «Люмпен-пролеткульт». Анархуша – ласково звали меня неформальные девочки с факультета литературы. Но, несмотря на трепетное отношение ко мне, стать анархистками они не спешили
Я не был бы анархистом-футуристом, если бы не любил эпатировать обывателей. Я отрастил волосы, ходил в гимнастерке образца первой мировой войны, в длинном черном пальто, на груди – значок с фото Джона Леннона. На семинарах по философии и истории высказывал самые радикальные мысли: предлагал сослать бюрократию в трудовые исправительные коммуны, закрыть академические учреждения культуры...
Но я хотел не только читать, писать стихи, переписывать книги эпатировать. «Чума у наших очагов; надо уничтожить источник заразы и, если даже придется действовать огнем и мечом, - мы не должны останавливаться: дело идет о спасении всего человечества» - эти и многие другие кропоткинские строки укрепляли меня в желании действовать. Я жаждал действия! И стал создавать «Союз максималистов». Сперва завербовал в него ребят, с которыми болел за СКА. Один из них ходил в матросском бушлате и называл себя анархистом, поэтому я объяснил ему, что после этого он просто обязан стать активистом «Союза максималистов». Он не стал возражать. Второй, не помню его фанатское прозвище, сказал, что сочувствует итальянским «Красным бригадам», принес как-то на хоккей вырезки об их акциях. «Если потребуется, мы будем действовать так же!» - пообещал я ему. Это его воодушевило. Третий был моим другом, правда, болел он за «Зенит», а не за СКА, в среде заядлых болельщиков его до сих пор знают как Макса Пацифика, и я не буду раскрывать его настоящее имя. До армии он тусовался с хиппи, ходил с сумкой для противогаза, носил потертые джинсы, свитер грубой вязки, но волосы не отращивал, в общем, выглядел как битник. Когда я начал создавать «Союз максималистов», Макс только что вернулся из армии. Я его пригласил е себе домой, пообщаться. «Хиппи, фанаты – это все, конечно, хорошо, Макс, - я решил сразу взять быка за рога, - но уже не актуально. Давай лучше вместе создадим организацию революционеров, чтобы будем бороться за анархический коммунизм». «Макс удивился лишь словосочетанию – анархический коммунизм: «А что это такое? Может, как-нибудь без коммунизма обойдемся, а то ведь не поймут», взмолился Макс. «В том-то и дело, что анархия и коммунизм - одно и тоже! Вот почитай, что пишет Кропоткин». Макс с интересом стал листать «Речи бунтовщика», «Хлеб и Волю»: «Настоящие анархистские книги!» Уходя, он спросил: «С чего начнем?»
Мы начали с того, что распространения нашего манифеста, его написал я, но мы его приняли, как полагается на общем собрании: «Анархисты?!» - спросите вы. И наверняка скептически улыбнетесь. В вашей памяти сразу же возникнет образ пьяного матроса в бескозырке набекрень, горланящего «Цыпленок жаренный». Мы хотели во что бы то ни стало доказать, что настоящие анархисты не имеют ничего общего с героями «Оптимистической трагедии»: «Общество, где все равны и свободны, где превыше всего ставится благо человека; общество, свободное не только от власти денег, но и от власти бюрократии - вот цель анархистов». Тираж был небольшим, экземпляров 30. Манифест размножили на машинке юные поэтессы, студентки литературного факультета. «Тебе бы, анархуша, жит лет 70 назад. Чего-то ты припозднился», - подначивали они меня. И я им не возражал. Затем мы боролись против принятия «Закона о молодежи», распространили в университете листовки с его критикой. На них обратила внимание газета «Смена», которая была тогда органом Обкома ВЛКСМ. Я работал в «Смене» уже потом, когда она была никакой.
Учился я с удовольствием. Мне очень нравилась атмосфера герценовского института. Очень творческая! На семинарах по истории КПСС мы воспроизводили партийные дискуссии начала века. Одна часть группы выступала в роли меньшевиков, другая – в роли большевиков. На одном из семинаров я от имени эсеров я защищал крестьян, доказывал, что община - отличная основа для строительства социализма в деревне. Меня обличали «марксисты из РСДРП», используя те же аргументы, какие сейчас выдвигают против ДСПА некоторые троцкисты: «вы - мелкобуржуазный демократ!» Еще я играл Троцкого - представлял его концепцию перманентной революции. На семинаре о Брестском мире я был «левым коммунистом» Бухариным и обличал «похабный мир». Меня поддерживала левая эссерка «Спиридонова» - одна милая девочка. После семинара я ей предложил стать первой девушкой в «Союзе максималистов». Она обещала подумать. Через неделю она подошла ко мне и со смущением сказала: «Боюсь, что из меня не получится революционерки. Но я буду тебе помогать. Если что нужно на машинке распечатать – ты обращайся». Я не раз пользовался услугами этой особы. Хотела быть Спиридоновой? Вот и будь ей!
Семинары по другим предметам проходили тоже очень интересно. Когда я делал доклад о батьке Махно, послушать меня пришли ребята из других групп. Аудитория была забита до отказа.
В конце 2-го семестра я был капитаном команды истфака на Олимпиаде по истории КПСС. Команды должны были придумать себе девиз. Я предложил перефразировать Маяковского: «Мы крысами выгрызем бюрократизм!» И запустить в жюри живой крысой. Все меня поддержали. Крысу я взял напрокат у одного знакомого хиппи. Я рассчитывал, что члены жюри попадают в обморок. Но белая крыса из зоомагазина не добилась ожидаемого мною эффекта. Один преподаватель даже погладил его. Затем крыса описала штаны одного студента – вот и все ее достижения. Но все равно наше представление было признано самым театральным. Я старался. К тому времени я прочел много о теории пролетарской культуры и пролетарского театра Всеволода Мейерхольда.
В конце 80-х студенты истфака и литфака института имени Герцена постоянно проводили неформальные собрания. Обсуждали самые разные вопросы литературы, философии, истории, политики. Однажды я увидел объявление: «Красные бригады» - преступники или революционеры?» Оба! Конечно, я после занятий я пошел на это собрание. Вел его высокий темноволосый парень с твердым голосом – командир отряда «Форпост» и член комитета комсомола нашего института. Петя Годлевский. Потом Петя станет активистом питерского Народного фронта, а после перестройки сосредоточится на работе в прессе и на телевидении. Сейчас он – генеральный директор газеты «Известия».
Мы долго спорили. Я, естественно, доказывал, что «Красные бригады» - самые настоящие революционеры. Но большинство собрания, когда появилась угроза остаться в институте ночевать, склонилось к тому, что бригадисты, без всякого сомнения, - революционеры, но действуют они преступными методами. Я начал было возражать, что преступным является институт государства… Но Петя предупредил: «Заканчивай. Иначе мы не успеем на метро». Пришлось отложить спор. А с Петей потом мы часто будем спорить. Как-то он мне скажет: «Людям легче один раз в пять лет сходить проголосовать за кого-то, чем брать на себя ответственность за все. Поэтому пусть лучше убогая демократия, чем диктатура, которая обязательно вырастит из твоей анархии». Петя был разочаровавшимся социалистом. Я тогда не сумел доказать Пете, что он не прав. Но желание доказать это у меня не пропало.
Летом 1988 я отдыхал в Сухуми, где до грузино-абхазской войны у меня было родственников по папиной линии. С собой я прихватил две книги (больше брать не стал, потому что у дяди-писателя в Сухуми была целая библиотека): воспоминания о Маяковском и монографию Витюка и Эфирова о левом терроризме на Западе, в которой, помимо штампов казенного марксизма о «взбесившихся от ужасов капитализма мелких буржуа», было много фактов. Я узнал о французе Равашоле, итальянце Казиеро, испанцах Хуане Моккези и Франсиско Гонсалесе, перуанском «Сендеро луминосо», уругвайский «Тупамарос», пополнил свои знан&#