Павел Черноморский – сейчас он работает телекорреспондентом, его специализация – изобразительное искусство, то есть художественные выставки и пр. А десять лет назад Павел был самым юным активистом группы коммунистов-революционеров «Рабочая борьба». Вспоминает он о, пожалуй, самой спорной странице истории этой группы – о периоде ее сотрудничества с НБП.

Это - мемуары, составленные на выходе из ранней юности. Это просто моя история - несколько эпизодов, скрепленных в единый текст, увы, в силу моих скромных писательских дарований. Эта история не имеет последнего предложения - что не ставь, все будет выглядеть фальшиво и натянуто, как хэппи-энд в плохом американском фильме.

В 1997 году мне было семнадцать лет, я только что окончил школу и поступил на исторический факультет Петербургского университета. За год до этого мой приятель Женя Файзуллин познакомил меня с Димой Жванией, вожаком левацкой группировки «Рабочая борьба», ставшим за десять лет до того одним из первых анархистов СССР. Вообще, Женя без особого энтузиазма тащил меня на встречу со своими приятелями-леваками - в школе я прославился как правый радикал, одно время носился чуть ли не с монархическими идеями, лет в 14 по собственной инициативе крестился по православному обряду, перессорился с половиной своих еврейских родственников и почти всеми одноклассниками - я учился в хорошей школе, среди детей интеллигентов, и мои идейные эскапады, понятное дело, не могли вызывать у этой публики никаких добрых чувств. Я никогда не забуду, как осенью 1993 года я чуть было не съебал из дома защищать Верховный Совет - мать перехватила меня на трамвайной остановке и силой уволокла домой. В школе я был романтическим двоечником - на уроках физики я мечтал на тему, как бы я спасал Николая Второго из большевистского плена и как когда-нибудь «мы», наверное, тогда я и не мог точно сказать, кто именно, войдем в освобожденный Петербург под колокольный звон.
Правда, ко времени встречи с Димой многое изменилось -по школьному обмену я побывал в Берлине, где несколько дней кряду, сбежав от принимавших меня милых бюргеров, просидел в историческом музее на Унтер-ден-линден, где рассматривал плакаты времен единого фронта, документальные записи студенческих беспорядков и слушал через наушники выступления Руди Дучке. В Кройцберге в уличном лотке я купил за десять марок арабский платок и разгуливал, обернувшись, в него по вечернему городу, вызывая тем самым недоумение тихого мальчика Стефана Вагнера, который входил в молодежный ХДС и, наверное, мечтал со временем стать канцлером. В общем, к возвращению в Питер все было решено - я стал истерическим леваком, без единой прочитанной книжки в багаже, зато с арафаткой, значком Ирландской Республиканской Армии и пятью кассетами Дина Рида и Джима Моррисона.
Первой моей книжкой стал «Обелиск в Александровском саду» некого Шикмана, написанный в восьмидесятых годах для старших школьников. Конечно, книга была совсем простенькая, но я до сих пор считаю, что написана она великолепно; если бы ее давали детям вместе с учебниками, и не только я один читал бы про то, как двенадцатилетний Жорес читал, стоя на печке в парижском лицее, речь в защиту Эбера, а нищий Фурье кормил всех бездомных кошек Латинского квартала. В России многое было бы совсем по-другому. Потом была «Преданная Революция» Троцкого, исторические брошюрки Маркса, кое-какой Бакунин, Ленин, незадолго до того переведенный «Одномерный человек» Герберта Маркузе и сотни газет - русских, французских и английских, большей частью троцкистских. В этом чтении не было никакой системы, но я проглатывал книжки с детским восхищением, искренностью и убыстренным биением сердца, иногда со слезами. Тогда я был уверен, что еще пара лет - и Питер покроется баррикадами, рабочие и студенты выйдут на улицы, и мы наконец-то увидим «огонь революции», и не так уж важно было для меня, что будет потом. Семнадцатилетнему мальчику красиво умереть часто куда важнее, чем добиться большого общественного прогресса.
По правде, у Диминой группы с каждым годом все меньше было общего с традиционными европейскими левыми радикалами троцкистского толка; на Западе, да и у нас, это движение десятилетиями пребывает в состоянии перманентного раскола и злобных склок - троцкисты собачатся по любому поводу: стоило ли поддерживать СССР, нужно ли блокироваться с социалистами и традиционными коммунистами, одна тенденция умудрилась даже расколоться по вопросу о педофилах. Дима всегда был заметной, но и спорной фигурой среди русских леваков, может быть, правы его многочисленные критики, и он «не всегда правильно понимал марксизм», но я точно знаю, что он никогда не ленился, когда это было нужно и даже не нужно, поднять зад с дивана и, рискуя очень многим, делать то, на что у других не хватало ни воли, ни пороха. Я думаю, что все те, кто составил славу самого революционного века в истории, были слеплены из того же теста, что и мой друг Дима.
Чем мы занимались? Сложнее сказать, что мы не делали. Мы выходили к Балтийскому заводу с заводским бюллетенем, состоявшим из политического комментария и актуальных заводских новостей - в таком-то цеху опять задержали получку, в то время как директор купил себе джип, там-то рабочих обманывает профсоюз, там-то их опять обманывают акционеры. Мы пытались объяснить рабочим, что КПРФ - их враг, что если они будут молчать, то будет только хуже, - в общем, в традиции западной левой. Рабочим же, как это ни печально, было в большинстве своем насрать на нашу назойливую мельтешню. Мы стояли у заводской проходной, талдыча как заведенные: «Газета «Рабочая борьба»! Берите заводской бюллетень!» А мужички с беломоринами в желтых зубах удалялись в направлении к ближайшей стекляшке, рифмуя название нашей газеты с закрученными матерными ругательствами. Конечно, были и исключения, но очень и очень редкие.
Студентов мы пытались привлечь открытыми собраниями - обвешивали Университет и Педагогический институт объявлениями о том, что группа «Рабочая борьба» проводит собрание в Университете на такую-то модно-левую тему, мы надеялись, что молодые люди клюнут на имена из глянцевых журналов - Пазолини, Жене... Приходили опять-таки единицы и нередко откровенно больные на голову люди. Были, правда, и замечательные случаи - как-то на собрание явился долговязый парень в явно папином костюме и с галстуком, после доклада он долго спорил с Димой о диалектике. Позже Дима сказал, что ничего - парень умный, хоть и странный, но нам как революционным активистам все-таки с ним не по пути. Спустя два года, когда я решил возродить РБ, а на заводской проходной «Красного треугольника» нас чуть не избили бандиты, тот парень позвонил и сказал, что будет работать с нами. Парня звали Леша Бессудное, теперь он стал моим ближайшим другом.
Летом 1996 года от саркомы сердца умер Курехин, бывший негласным вождем питерской Национал-большевистской партии. Мы к тому времени уже довольно тесно сотрудничали с энбэпэшниками и, честно говоря, думали, что имя Курехина привлечет к радикалам интеллигентную молодежь. Но не тут-то было. Когда в Питер приезжал Лимонов или ставший тогда весьма модным Дугин, мы устраивали с ними большие встречи - на них юношество, конечно, приходило, но, похлопав глазами и задав пару вопросиков, слушатели неизменно сваливали, не желая идти на более близкий контакт. Курехин пытался перетащить в НБП своих друзей-художников: как-то вместе с Дугиным и Лимоновым он организовал пресс-конференцию, где был еще Тимур Новиков и, кажется, Африка. Когда вожди НБП стали говорить о политике, Новиков моментально обосрался и заблеял, что его «в данном контексте» интересует только искусство, тоталитарная эстетика, неоклассицизм и прочая лажа. В общем, из этого тоже ничего не вышло. Как-то Егор Летов давал в Питере концерт в поддержку Дугина, мы вывесили на сцене два флага - наш красный со звездой в черном круге, сделанный в память о флаге «Красных бригад», и энбэпэшный с откровенной отсылкой к нацистскому партийному знамени. С панками история повторилась - они попрыгали, поорали и свалили, - а некто по прозвищу то ли Чемодан, то ли Таракан просто спиздил со сцены наше геройское знамя.
Здесь необходимо сделать поправку. Мы никогда не были нацистами и с НБП работали исходя из весьма сложных соображений. В 1997 году стало понятно, что традиционные леваки окончательно выродились - несколько десятков человек по всей стране представляли собой палитру из замечательных хулиганов, немногочисленных академических марксистов, сектантов и откровенных сумасшедших. Продолжать работать в контакте с этими людьми было практически невыносимо, тем более что многие из них, узнав о нашей дружбе с Лимоновым, предали «Рабочую борьбу» анафеме, даже не спрашивая у нас объяснений. Лимонов же был талантлив, известен и адекватен, мы знали, что на Западе он активно тусовался с «новыми левыми», что он точно не сумасшедший русский фашист, кроме того, из-за границы он привез и все время повторял нам знаменитый лозунг, пущенный в свое время Аленом де Бенуа: «Нет больше левых и правых. Есть Система и есть враги Системы!». Мы понимали, что мы сильнее и сплоченнее, чем местные национал-большевики, и надеялись, что со временем сумеем выдавить из партии правых и сколотить мобильную агрессивную левацкую структуру - а тогда хоть похищай Альдо Моро...
В общем, к какому-то моменту мы поняли, что нам ничего не остается, как вступать в НБП. Группа из семи человек, казалось, исчерпала себя. Вопрос был поставлен на голосование: двое проголосовали «за», трое (в том числе я) «против», двое воздержались. Решение как бы было не принято, но Дима вскоре сказал, что уходит из группы и соглашается на предложение Лимонова возглавить местное отделение НБП. Женя Файзуллин сказал, что отказывается работать с Димой, и вскоре стал анархистом. А мы, помыкавшись какое-то время, решили-таки войти в партию Лимонова. Ранней весной 1997 года в «Лимонке» появилось объявление о том, что группа коммунистов-революционеров «Рабочая борьба» вошла в НБП. Кажется, в этом номере в «Лимонке» вышла и моя очередная статья - на этот раз про Жореса. Сейчас я вспоминаю, как мартовским темным утром я тащился через Дворцовый мост в Университет и думал, что бы сделал со мной создатель «Юманите», узнав, в какую газету я написал про него статью...
Тогдашняя НБП, думаю, здорово отличалась от того, что полузапрещенная партия представляет собой сейчас. Я имею весьма смутное представление о том, кто составляет их костяк сейчас, думаю, в основном это амбициозная, агрессивная и неглупая (но без рефлексий) полупролетарская молодежь. Будь партия левой, это было бы великолепно, но, судя по последним номерам «Лимонки», они окончательно съехали к штурмовым отрядам. Тогда все было по-другому. НБП была модной, полубогемной тусовкой интеллигентских детей, которые в основном сидели в штабе на Потемкинской улице, употребляли разнообразные субстанции и таскались по клубам. Вова Григорьев был лет на пять старше меня, в силу достаточной образованности он сдружился с Курехиным и Дугиным, потом и мне удалось установить с ним неплохие отношения, правда, в основном по причине общего увлечения тяжелыми наркотиками. Володя Григорьев был качественно лучшим, но вместе с тем и типичным представителем тогдашнего партийного призыва, пришедшего в партию примерно в одно время с Курехиным и Дугиным. Он всегда очень хорошо одевался, слушал какой-то редчайший индастриал, о существовании которого в городе еще знали человек пять. Конечно, он был чудовищным снобом и, кстати, натуральным фашистом-эстетом, вместе с Дугиным они часто сидели в «фюрерской» комнате партийного штаба под портретом Муссолини - слава богу, начав общаться с леваками, энбэпэшники это дело со стены все-таки убрали. В Москве газета «Лимонка» была долгое время записана на имя Тараса Рабко, которого я практически не знал, помню только, что это был поразительно смазливый голубоглазый молодой человек, приходивший на наши собрания в компании со свой герл-френд Таней Толстой, правнучкой Алексея Толстого, дочкой депутата Верховного Совета и племянницей современной писательницы. Дальнейшая судьба того партийного поколения была в принципе предсказуема, через пару лет в партии практически никого из тех людей не осталось. Часть близких к Лимонову москвичей сейчас руководит издательским домом «/оguе» и работает в другом многочисленном глянце, некоторые питерцы тоже неплохо устроились. Кто-то из тогдашних людей в самом конце девяностых умер от передозы. Выпускавший долгое время «Лимонку» московский анархист и великолепный, как мне кажется, писатель Леша Цветков работает в книжном магазине «Фаланстер». Может быть, больше всех преуспел Тарас Рабко, о котором я уже говорил. Кажется, какое-то время он был моделью в журнале «ОМ», потом служил юрисконсультом у Бари Алибасова, потом появился в Питере в компании с Маратом Гельманом, а если верить слухам, сейчас нашел постоянное пристанище в штате Генеральной прокуратуры.
В апреле 1997 года в Питер в очередной раз приехал Лимонов. Кажется, уже тогда у него была идея активной деятельности в Казахстане, и вскоре нам сообщили, что через две недели в казачьих областях республики начнется восстание, целью которого станет отторжение русскоязычных земель республики от Алма-Аты. Руководство партии требовало, чтобы к дате восстания питерские национал-большевики создали бы какой-нибудь информационный повод, вернее, организовали бы скандал с привлечением внимания СМИ. В порядке чьей-то инициативы было предложено проникнуть на стоящий около моста крейсер «Аврора», изобразить его захват, влезть на капитанский мостик, корабельные реи и оттуда, дождавшись появления репортеров, начать скандировать лозунги. Вначале мы хотели запереться внутри крейсера, но при разведке выяснилось, что это практически невозможно: моряки предусмотрительно свинтили с наружных люков все железные запоры.
В назначенный день мы встретились недалеко от набережной и под видом группы молодых туристов прошли на крейсер. Как только мы ступили на палубу, часть товарищей бегом рванула вперед и спустя секунд двадцать парни уже взгромоздились на определенную высоту. Мне, как самому младшему и имевшему какую-то журналистскую ксиву, была отведена роль прикрытия - в случае появления ОМОНа я должен был изображать журналиста и не давать ментам избивать наших людей перед фотокамерой. В общем, я остался на палубе.
Паника на корабле началась практически сразу. Какой-то мужик в военной форме орал в рацию, что «Аврору» захватили фашисты, энбэпэшники орали лозунги, а я изображал активную деятельность, бегая под Димины выкрики взад-вперед по палубе. Мой тогдашний бойфренд Тимур Чагунава залез, помнится, выше всех, и тоже что-то кричал. Самое интересное, что когда позже появились менты, свинтили всех, кроме одетого в модный тогда камуфляж Чагунавы. Вскоре появились телевизионщики, все было запечатлено на пленку - и дело было сделано. Лениво подкатившие к крейсеру менты никого не били, а посадили наших людей в автобус и отвезли в отделение. Кажется, вечером того же дня всех ребят отпустили, а позже партия заплатила за них штраф.
Вечером того же дня я пришел в небольшой кабак «Пальмира», через дом от Пушкинской улицы, дом 10, где в Питере располагались и располагаются сквоты и мастерские художников и альтернативных музыкантов. Здесь рядом несколько клубов, отделение милиции и Московский вокзал - и так случилось, что «Пальмира» стала излюбленным местом разнообразной артистической публики, люмпенов и одновременно отдыхающих после работы ментов - в общем, то, что надо. За крайним столиком кабака с кружкой пива сидел человек, к которому в силу моей личной истории я сохраняю и надеюсь сохранить всегда самое теплое отношение, этот человек - мой учитель. Настоящего имени его здесь я называть не буду, скажу только, что сейчас он - один из наиболее заметных городских публицистов, в общем, вполне себе интеллектуальный ньюсмейкер. К нашим радикальным штукам он всегда относился отрицательно. Как только я подошел к его столу, ЛЛ громко спросил у меня: «Павлик, ты что, ебанько?» Дальше началась долгая и нервная беседа с ироничной критикой в мой адрес, с более жесткими словами в адрес Жвании. Через несколько минут здесь же появился другой человек - назовем его МГ, сейчас он редактор большего городского издания и ведущий политической передачи на петербургском ТВ, а меня он знал с десятилетнего возраста, так как в свое время работал в нашей школе завхозом. Он сказал примерно то же самое, только еще плюс ко всему назвал нас «птенцами-идиотами».
В другом конце кабака за столом с кинокритиком Мишей Трофименковым сидел товарищ Жвания. Он злобно смотрел в сторону моей растерянной физиономии, потом он сказал мне, что в какой-то момент у меня начала трястись губы, и я чуть не зарыдал, - не думаю, что это было правдой. Позже Трофименков показал Диме открытку, которую подарил ему тот самый ЛЛ, назвавший меня ебанько. На оборотной стороне было написано: «Анархисты мне симпатичны, троцкистов можно терпеть, а национал-большевикам место на Воркуте». Вечером я вполне понял, что он имел в виду: в ночном выпуске НТВ я увидел сюжет, снятый утром на «Авроре». Так уж случилось, что оператор почему-то взял в кадр мою физиономию, может быть, виной тому была красная рейверская куртка или то, что я, повинуясь Диминым приказам, метался по палубе как сумасшедший. Мне было семнадцать лет, но выглядел я как школьник; оператор НТВ снимал мою физиономию с широко раскрытыми глазами и полураскрытым от волнения ртом -секунд пятнадцать я был, так сказать, главным героем кадрового ряда. Вид у меня был настолько смешной, что я подумал: определение, данное мне моими либеральными друзьями, было абсолютно уместным. Именно так, блин, должны выглядеть птенцы-идиоты. Не нужно пояснять, что никакого восстания в Казахстане так и не началось.
Акция с «Авророй» была, по сути дела, нашей последней проделкой. С НБП ничего не получалось - Лимонов требовал роста численности, старые люди из партии уходили, а появлявшиеся новые были не просто не левыми, а натуральными наци гитлеровского толка. Говорить с ними было практически невозможно - тем более что в «Рабочей борьбе» вообще не было русских: два грузина, два еврея, башкир Файзуллин и девочка-гречанка. Какие-то мудаки из новых пытались доебываться до Димы по поводу его происхождения и левого прошлого, в одном подъезде на Васильевском они написали на стене что-то вроде «Удавить горца», но Дима вызвал их на разговор, и набил этим козлам ебала. Кроме того, начался скандал в прессе - наши либеральные знакомые написали открытое письмо в редакции петербургских газет, в которых писали о Диме, который, якобы оставаясь за кадром, науськивает де