Мы начинаем публикацию воспоминаний товарища Нестора Гусмана. Главный вопрос, на который пытается найти ответ т. Гусман: почему люди становятся активистами? Некоторые соображения т. Гусмана кажутся весьма спорными, с некоторыми, наверное, и вовсе нельзя согласиться. Но Гусман честен с нами, и это самое важное.

Всё. Акция позади. Никого не задержали. Мы сделали всё, как задумывали. Но я не чувствую радости. Я устал. Передо мной стоит Янек Травинский. Он улыбается. Через четыре месяца его застрелит какой-то ублюдок, сынок какого-то сибирского пролетария, чтобы взять чемодан с деньгами. Тебе, Янек, снесут череп, после этого я не переношу словосочетание «контрольный выстрел», останется 9-месячная дочка, жена. Я спрашивал тебя, Янек, зачем ты работаешь на князя мира сего? Зачем, Янек? Деньги? Нет, не они. Реальная политика – вот что тебя тянет на эти выборы. Ты вообразил себя серым кардиналом, который стоит за всей этой политической шпаной. Ты – политтехнолог!
Янек, я знаю тебя сто лет. Ты вышел на нас, Анархо-коммунистический революционный союз, когда тебе было 15. Ты написал письмо в редакцию «Черного знамени». Я сохранил твое письмо, вот оно:
«Уважаемое «Черное знамя»! Уважаемый АКРС!
Мне почти 16 лет. Это немного, но я имею свои твердые убеждения. Я анархист. Пришел я к этому не сразу, но, прочитав некоторые произведения М.А.Бакунина, П.А.Кропоткина, П.Ж.Прудона, М. Штирнера я убедился, что их великие идеи – мои идеалы. Но и тогда я еще неотчетливо представлял себе то течение анархизма, к которому примкну.
Вначале я бросился в крайность, увлекшись яркостью лозунгов Штирнера. Но вскоре я понял, что индивидуализм может привести к гибельным последствиям. Поэтому я заинтересовался синдикализмом, но мне не понравилась расплывчатость, половинчатость и нерешительный тон их программы. И тогда я уяснил, что коммунизм – это единственно настоящая цель, к которой стоит идти. Но идти к нему надо не словами, не постепенно, а решительным действием, Революцией.
Я не один. У меня есть товарищи, поддерживающие мои убеждения. Я уверен, что без молодежи революционное анархистское движение обречено на неудачу. Поэтому прошу написать или позвонить мне».
Я позвонил. Ты был один, в те годы немногие юноши уясняли, что коммунизм – «единственно настоящая цель». Тогда модно было ниспровергать коммунизм, обличать «коммуняк», в моде была банальная идея – «жить, как на Западе».
Янек, тебе было 15. А теперь 30. Ты насмешливо смотришь на меня умными еврейскими глазами. В день смерти ты позвонишь мне из Иркутска и спросишь, как выглядит флаг автономов. Я удивлюсь – зачем тебе? Ты ответишь: против вас, то есть против штаба «Родины», устраивают пикеты люди с черно-красным знаменем, и ты хочешь выяснить – не ряженные ли это анархисты? Как, Янек, ты далеко ушел за эти 15 лет! Забыл, как выглядит флаг, под которым когда-то ходил на демонстрации. Черно-красный он, Янек, разделенный поперек. Ночью тебя убьют. Наверное, это символично, что последний наш разговор - об анархии.
1 мая 2004 года. Ты, Янек, дежуришь у подворотни. Я с ребятами на чердаке, ты регулярно звонишь – сообщаешь: все спокойно, ментов нет. Ты делаешь это не потому, что убежден в необходимости акции. Ты делаешь это для меня. Я - твой друг. На чердаке нас четверо: я, две девушки – О. и П., и парень Р., который пошел на акцию из-за любви к П. О.и П. – зачем они тут? Не знаю. Наверное, им интересно, приключение все же. Но зачем все это мне? Эти трое – они еще совсем молоды, а мне – 36. Я делаю это ради рабочих? Конечно, нет.
Рабочие… Когда-то я был курсантом морского училища, и проходил практику на судостроительном заводе. Советские времена, пролетариат – гегемон. Я работаю помощником на гильотине – достаю из поддона нарезанные куски железа. Бригадир, баба лет 35, во время перекура рассказывает подружкам, как бухала на выходных: «Налила, стою со стаканом, смотрю – мент идет! Я залпом, чтоб не пропало!». Подружки смеются, обнажая железные зубы. Им всем лет по 25-27. Они кажутся мне старухами, бесформенные тела, спитые тупые лица. Они все лимитчицы. Бригадирша потешает их классической байкой, якобы она умеет доставать задницей гвоздь из скамейки. Гильотинщицы ржут: «Так покажи!». «Не-а, я вон матроса стесняюсь, он еще молодой, чтоб смотреть на такое», - бригадирша кивает на меня, изображая что-то типа лукавого взгляда. Перекур кончается. Опять рубим железо. Грохот. У меня в ушах беруши, но они не спасают. Под конец дня – я плохо слышу. Гильотинщицы – так те вообще глухие.
Потом я просверливал какие-то втулки в бригаде слесарей. Бригадир – классный мужик, небольшого роста, с усами, как у солиста «Песняров», в нелепой шляпе. Хотел научить меня работать. Он тоже лимитчик, из Псковской области. В бригаде есть лодырь, не делает ничего, сидит и курит целый день. А бригадир – ничего. Молчит. Как будто так и надо.
Рабочие для меня – это серый поток, стертые лица, их затягивает проходная. Мы раздаем листовки. Или продаем газеты. ««Черное знамя», «Черное знамя»! Газета анархо-коммунистов!». Работяги покупают. И это несмотря на то, что она стоит 30 копеек, тогда как обычная газета стоит 3 копейки, а партийная «Правда» - 2. Порой попадаются «настоящие мужики»: «Работать надо! Пошли со мной в горячий цех!». И тащит меня за рукав. Я делаю движение корпусом и бью работяге в поддых. Он ойкает и отпускает меня, матерится, отходит метров на десять, грязно обзывает меня, говорит, что сейчас вернется со сталеварами. Я улыбаюсь. Боец! А сталевары так и не пришли – пролетарская солидарность.
Раздаем листовки. «А чего такая бумага жесткая?» И дебильный смех. Сколько раз я слышал его! Порой еле сдерживался, чтобы не подраться с остряком. Нет, на акцию я пошел не ради рабочих. Нет, я их не презираю. Мне больно, что они такие. Я буду и дальше приходить к проходным с газетами и листовками, чтобы они стали другими, такими, как русские рабочие в 1917-м, итальянские – в 1919-м, испанские – в 1936-м. Но акция не ради них. Они, рабочие - взрослые люди. Они сами должны бороться, постоять за себя, освобождение рабочих – дело самих рабочих.
Мы сидим на чердаке. Я курю Gitanes, сигареты иностранного легиона, мог купить и другие, но я – позер, курить банальный Parlament не буду. Девчонки о чем-то говорят. Вдруг П. обращается ко мне: «А менты нас не изнасилуют?». «Дима тут такие ужасы рассказывал о Марии Спиридоновой! – подначивает ее О. – Казаки ее избили, а потом и изнасиловали». «Только бы не изнасиловали!» - я смотрю на П. – она говорит серьезно. «Мы обязательно уйдем, если все сделаем, как задумали, нас не поймают», - успокаиваю я П. Но я не верю в то, что говорю. Я почти не сомневаюсь, что часа через полтора мы все будем сидеть в кутузке. Уйти нереально. Двор непроходной. Слева за забором – двор сбербанка. Перепрыгивать туда нет смысла – задержит охрана. Была надежда на какого-то знакомого П., он живет в этом доме, и обещал пустить нас к себе после акции. Но в последний момент испугался, отказался помочь. Мы в ловушке. И все мы понимаем это.
Ждем. Приближаются звуки демонстрации. Скоро. Звонок. Это - А.К., с которым я съел пуд соли в 90-е: нас было двое, и были мы «группой коммунистов-революционеров «Рабочая борьба». Он сообщает, что голова демонстрации вышла на Невский. В голове – «Единая Россия». Наша акция – против этой чиновничьей своры. Я еще раз проверяю фальшфейеры. А.К. должен дать сигнал, когда начинать, а после того, как мы все сделаем – дать интервью журналистам с 5-канала.
Я волнуюсь. И боюсь, что мое волнение заметят ребята. Ни перед какой другой акцией я не волновался, как перед этой. С Янеком мы ходили в «пролетарские экспедиции» - залезали на промышленные объекты, чтобы разбросать на рабочих местах листовки. Сторожа нас травили собаками, грозили побить, сдавали ментам, но ни перед «пролетарскими экспедициями», ни перед оккупацией «Авроры», ни перед другими акциями я не волновался так, как сейчас. Я боюсь облажаться, ребята верят мне, они видят во мне «матерого революционера», они читали, что писал обо мне Лимонов…Я – «анархист первого часа», я – «троцкист первого часа», я – «фашист первого часа». Мне нельзя пятиться назад. И поэтому я очень волнуюсь.
Еще сигарета. Гул демонстрации нарастает. Скорей бы. Говорю: «Приготовиться». Девчонки должны вылезти через люк, который находится над фасадом, мы с Р. должны вылезти с другой стороны и преодолеть «хребет» крыши. Докурил. Подходят. Играет духовой оркестр, барабанная дробь. Я замотал лицо куфией, снял куртку. Звонит А.К. Пора. «Спокойно, ребята. Пошли!». Девчонки открыли люк, полезли. Я пошел первым, за мной Р., он держит знамя, наше знамя, красное со звездой в черном круге, оно пролежало несколько лет у А.К., и вот опять понадобилось. Один фальшфейер я засунул за пояс, другой - держу в левой руке, в правой – бутылка с водой, вода нужна - чтобы затушить отгоревшие фальшфейеры, не устроить пожар.
Главное – действовать. Мы не делаем ничего особенного, мы не кидаем снаряд в губернатора. Губернатор останется жить. Мы просто должны остановить продвижение «едроссовской» колонны, и всё.
О.и П. растянули транспарант с надписью: «Выход один – сопротивление!». Р. начал размахивать знаменем. На небе ни облака. Солнце в зените. Я залезаю на какой-то выступ и привожу в действие первый фальшфейер. Демонстранты и зеваки задрали головы, смотрят на нас. Лица, лица, лица. Колонна остановилась, барабанщицы в коротких юбках прошли вперед, и оторвались от головы колонны. Вижу – бегает оператор с телевизионной камерой, снимает нас, реакцию демонстрантов, зевак. Это оператор бригады НТВ, мы договорились о съемке. Забегали менты. Остановился милицейский «Форд». «Уберите огонь с крыши! Уберите огонь с крыши!» - кричат в мегафон. Откуда это доносится – не могу сообразить. Фальшфейер, догорая, рассыпается, огненные кусочки падают на брезент, которым покрыта строящаяся мансарда. Брезент вспыхивает. Тут-то и пригодилась вода. Привожу в действие второй фальшфейер. Девчонки стоят с транспарантом, Р. размахивает флагом. Я успокоился, до этого действовал, как робот. Смотрю вниз. У собора Святой Екатерины заметил А.К., рядом прогуливается А.П., бывший активист троцкистской «Рабочей демократии», исключенный оттуда за «сталинизм», он должен страховать А.К.
Менты уже взобрались на соседнее здание, где находится ювелирная Лавка Ананова. Фальшфейер догорел. Вот и все. Мы сделали это - остановили их. Если бы нас было больше! Потом мне рассказали знакомые журналисты, что на демонстрацию срочно вызвали председателя Комитета по безопасности, чтобы он разобрался, кто «устроил провокацию на крыше».
Менты пытаются взобраться по какой-то трубе на крышу, где находимся мы. «Уходим!» - крикнул я ребятам. Девчонки раскидывают листовки с нашим коммюнике, напечатанные на оранжевой и красной бумаге, они разлетаются, как осенние листья под взглядами зевак. Оранжевый цвет мы выбрали задолго до Ющенко, он яркий, заметный. Я взял у Р. знамя и, прежде чем уйти с крыши, помахал им.
Мы вернулись на чердак, в полумраке я ничего не вижу. Ребята переодеваются, мы прячем транспарант, знамя, мой арабский платок и шмотки П. и Р. под какой фанерой. Я надеваю куртку. Выходим. Закрываю чердак. Р. и П. пошли вперед, мы с О. чуть отстали. Я жду появления ментов. Но они не появляются. Где они? Они что, не сообразили, что вход во двор находится в метрах ста от Невского? У подворотни – Янек. Он кивает: все спокойно. Мы проходим дальше. Мы - просто парочки. Останавливаемся у Казанского собора – здесь мы в безопасности. Что-то подобное я испытывал после защиты диссертации: за плечами большая работа – а радости нет, есть огромная эмоциональная усталость. П. улыбается, отлегло, ее не изнасилуют. Р. тоже доволен, что все позади. Я – нет. Я не доволен. Я жил акцией две недели, если не больше. И вот - она позади. И что?
Мимо проходят какие-то профсоюзные колонны, потом КПРФ, пошли «радикалы», вот несут человека на троне в маске Путина. Забавно. Приближается красно-черный блок. Идут революционеры! Вот А.Д. несет красное знамя с черным кулаком. Улыбается. Его очки блестят на солнце. У него праздник. Рядом бородатый Иван Лох, идет быстро, мелкими шажками, что при его нынешней комплекции смотрится забавно. Черные знамена с бахромой – это П.Р. в берете и прочая «Свадьба в Малиновке». Троцкисты кричат: «С отрядом флотских товарищ Троцкий…» Я смотрю на все это веселье. И мне грустно. Я видел это много раз. И ничего. Ничего не происходит. Два раза в год демонстрации – и все. «С отрядом флотских товарищ Троцкий», в который раз ведет в последний смертный бой…
Янек ругает меня за то, что я назвал его по имени, когда он звонил, да еще с чужой симки. Янек знает, что такое конспирация. Янек!
Я смотрю на О. Предлагаю: «Давай вернемся обратно, развернем транспарант». «Зачем? Ведь мы все сделали», - удивляется О. Я продолжаю смотреть на О. Я люблю ее любовью старшего брата. Если бы не О., неизвестно была бы сегодняшняя акция, да и вообще – появилось бы Движение сопротивление имени Петра Алексеева. «Чем ты недоволен?» - спрашивает О. «Тем, что все закончилось». «Товарищ Гусман, не совершайте безрассудных поступков», - Янек шутит, имитируя сталинский акцент.
Мы выходим на Невский. Под ногами валяются наши красные и оранжевые листовки. «Наши листовки, их никто не подобрал», - говорит мне О. Она вчера печатала листовки, и вот видит, как их топчут. Наш труд превращается в мусор. О. грустно улыбается.
Мы бредем с О. вслед за демонстрацией. За нами – ментовское оцепление, по дороге встречаем А. К. и А.П. А.К. переживает, что в интервью журналистам включил лишний пафос. Ничего страшного. Мы оказываемся на Дворцовой площади в разгар митинга - штатные ораторы вновь обличают антинародный режим. Троцкисты бегают с таким видом, как будто за ними – Петроградский Совет рабочих депутатов. Ребята на эмоциональном подъеме. Праздник.
А я все еще на акции. И я опустошен. Что мы сделали такого особенного? Вылезли на крышу, растянули транспарант, зажгли фальшфейеры, помахали знаменем, раскидали листовки. Военно-спортивная игра «Зарница» какая-то. Это не с бомбой на великого князя, как Ваня Каляев. Но ведь те, кого мы остановили, пусть всего на минут 5, не способны сделать то же, что мы. Они умеют лишь воровать, жрать, прогибаться. Убожества. За ними целая система, государство, менты, а за нами - никого. Но мы их напугали. Напугали! Иначе зачем милиция, крики в мегафон? Прошли бы мимо, помахали бы ручками: «С праздником, ребята!». В акции участвовало всего семь человек, а их шло человек 700. И они нас испугались. Приятно.
Освобождение рабочих – дело самих рабочих. Поэтому акция - не для них. Тогда ради кого и ради чего? Освобождение рабочих – дело самих рабочих. Рабочие пусть позаботятся о себе сами, я готов им помочь, я буду с ними, когда они пробудятся. Но что делать мне, пока рабочие спят? Гнить в том же болоте? Нет, я не хочу. Я угнетенный. И гнетут меня не вихри враждебные, а спокойствие болота, стабильность кладбища. Я угнетенный, и я - самоосвобождаюсь! Как учил Карл Маркс. Я давлю из себя раба по капле: акция – капля, акция – капля… Акции нужны мне, я делаю их для себя. Я самоосвобождаюсь в компании с такими же самоосвобожденцами, как я. Анархизм, марксизм, троцкизм, фашизм, максимализм… Я меняю идеологии, чтобы сохранить себя самого. Иначе пропадет суть процесса – самоосвобождение. Свобода – все! Остальное – ничто! Но свободы не будет никогда. Свобода в самом процессе борьбы. Главное – восстать. Я этот, как его, – человек бунтующий.
Я даю интервью телевизионщикам, и мы уходим с площади, больше здесь делать нечего. Решили отдохнуть. Купили красного вина. О. созвонилась с подругой. Та приехала со своим парнем, он – бизнесмен. О. рассказывает с воодушевлением об акции. Бизнесмен делает вид, что попал в компанию сумасшедших. Говорит что-то о безграмотности революционеров. Я смотрю на него – здоровый детина, с наметившимся пузиком. Я молчу – я не хочу спорить. Зачем? За детиной старый добрый здравый смысл. Я смотрю на этого заматеревшего парня, в 30 лет жизнь заканчивается, говорит он. Я смотрю на него. И чувствую: усталость уходит, возвращается ненависть. Значит, впереди новая акция.

Нестор Гусман